Как настоящий поэт и реальный пацан, он придавил правую педаль, вылетел на серую ленту шоссе, вклинился, ускорился, обошел, обогнал, подрезал, ускорился еще, а как всерьез ускорился — так и успокоился, полностью.

В движении, на дороге — когда крутил приятное пальцам рулевое колесо, вдавливал педали — приходила к нему безотчетная грусть, очень русская. Очевидно, такая меланхолия, экзистенциальная тоска, мучила Илью Муромца все тридцать три года, пока он лежал на печи. Неопределенное, общего характера, раздумье. Что я должен делать? Надо ли оно мне? То, что делают все эти люди вокруг — а надо ли оно им? Может быть, следует остановиться, притормозить, вылезти из-за штурвалов, рычагов, из водительских кресел, отойти от мониторов, покинуть конвейеры, стройплощадки, офисы, чиновничьи конторы и залезть на печи, всем, сколько нас есть, и погрузиться на треть столетия в ватную славянскую нирвану? Совершить очистительное действие, известное под точным названием «опомниться»? Упасть в свою память, провести прямую линию из прошлого в настоящее и только потом уже дальше — вперед?

Нет, решал Матвей каждый раз, когда так думал, и усмехался горько. Никто не полезет на печку, никто не забудется целительной дремотой. Никто не возьмет паузу. Нельзя. Надо бежать, действовать, функционировать, строить дома, рожать сыновей, сажать деревья, преобразовывать мир. А кроме того — деньги делать. Никто не остановится. Страшно. Забыт важный закон физики: остановка движения высвобождает энергию.

В этом пункте размышлений Матвею захотелось то ли рассмеяться, то ли заплакать.

Ничего, скоро ты приедешь туда, где тебя остановят, и еще как.

Тебя остановят. Тебя остановят, дружище Матвей Матвеев. Ты должен деньги, и тебя остановят.