Он желал — как всякий крепкий, энергичный и талантливый мужчина — хорошо зарабатывать, активно отдыхать, лазить в горы, купаться в море, водить молодую красивую жену в рестораны. Матвеев-старший был молодец. Современный человек, сын своего времени. Он ярко прожил, поездил по огромной стране, посмотрел, насладился, вдоволь побренчал у костра на гитарке. Погорланил вольнодумные куплеты. Сверкнул, влюбил в себя скромную тихую девушку, родил ребенка. Жизнь, пусть и короткая, удалась ему.

Постепенно в семье установился культ. Портреты отца — обаятельного, молодого, бородатого, уверенным взглядом сверлящего объектив, непременно в хемингуэевском, крупной вязки, свитере под горло — висели в пяти местах, включая коридор и кухню. В парадном углу, в большой комнате, впоследствии отошедшей Матвею как сыну (комнаты однажды поделили, в большой обосновался сын, в маленькой — мать), само собой возникло нечто вроде мемориала. Катушечный магнитофон с десятком бобин: Высоцкий, Окуджава, Галич, Визбор, Матвеева… Имелась и фонограмма самого папы, две песни, им сочиненные и исполненные под шестиструнную гитару. Выше, на книжной полке, несколько томиков: «Триумфальная арка», «Острова в океане».

Отец призрачно, неосязаемо присутствовал везде, в семейной жизни принимал самое активное участие. «Ты совсем, как твой отец». «Отец так не делал». «Отцу бы это не понравилось».

Правда, Матвей-младший не торопился оправдывать надежды матери. Ни в какой области он не проявил талантов и переходил из класса в класс на «тройках». В начальной школе учителя считали его ординарным ребенком. Но постепенно мальчишка с анекдотическим тройным именем — Матвеев Матвей Матвеевич — стал популярен. Старшеклассники, огромные дядьки с усами и щетинистыми подбородками, обожали на лестницах кричать:

— Эй, Тройной! Как дела, Тройной?

Их — пятнадцатилетних отроков в Совдепии — школьное прозвище Матвея отсылало к архетипу «Тройного одеколона»: парфюмерного снадобья, употребляемого советскими алкоголиками орально.