— …Все запомнила? — спросил Матвей. — Да.

— Тогда повтори. В последний раз.

— Хорошо, — сказала Марина и вздохнула. — У меня есть два телефона. Оба постоянно при мне. Первый телефон не звонит никогда, но, если вдруг — такое бывает редко — он зазвонит, я говорю, что ты отошел на пару минут, интересуюсь, кто спрашивает, записываю всю конкретику и отключаюсь. Второй звонит часто, но я беру трубку, только если абонент — Разблюев. В других случаях — записываю номера входящих…

— Если позвонит Знайка?

— Если позвонит Знайка, все выслушать и грамотно съехать с базара.

— Ага. А ты сможешь грамотно съехать с базара?

— Естественно.

Матвей ударил себя пальцами по ноздрям, засопел, сморгнул, как будто нюхал кокаин; на самом деле реальность заводила его сильнее любого искусственного возбудителя, а тем более кокаина, престижного стимулятора для дураков, ничего не смыслящих в подлинном престиже.

— Ничего не забыли?

— Нет. Может, все-таки скажешь, куда едешь?

— Прости. Не могу. Я сам мало что понимаю.

Он помолчал.

— Все. Я уехал.

— Подожди. Не все. Ты меня любишь?

— А у меня нет другого выхода.

Глупый, подумала Марина, до чего глупый. Куда-то собрался, на важный разговор, раздувает щеки, вспоминаетмолодость, девяносто какой-нибудь второй год; храбрится и хорохорится. Нервничает и накручивает себя. А по глазам видно — не очень боится. И у меня нет никакого опасного женского предчувствия. Это хорошо.

В свои тридцать пять она — уверенная в себе, вполне состоявшаяся женщина — если и верила чему-то, то только своему выстраданному, безошибочному женскому чутью.

А чему, кому еще верить? Во что? В принца на белом коне? Я вас умоляю. В любовь? В светлое будущее? В успех? В процветание и равные возможности? Здесь тоже плавали. Знаем…